Дата: 27 марта 1982 года
Место: Пало-Альто, Калифорния
(Ученик поет).
(Пение прекращается).
(Аплодисменты).
Ведущий: Доброе утро. Замечательно видеть здесь сегодня всех вас. Вы меня слышите?
Ученики: Нет.
Ведущий: Неудивительно. Буду говорить громче. Сегодня с нами собрались замечательные участники дискуссии, чтобы рассмотреть довольно масштабный вопрос.
Речь идет о ядерном оружии, о ядерной войне. Что нам нужно учитывать, сталкиваясь с этой проблемой? Как нам смотреть ей в лицо, и как мы, представляя самые разные точки зрения, можем объединиться и способствовать действиям, которые принесут плоды в будущем?
Я хотел бы кратко представить участников нашей группы в том порядке, в котором они выступят со своими десяти-минутными докладами.
Первый — Рам Дас, он сидит справа от меня. Не уверен, что мне нужно много о нем говорить — он хорошо знаком нам по последним десяти-пятнадцати годам. Рам Дас открыл центр в Нью-Мексико, где работает с пожилыми и умирающими людьми. Это так?
Второй участник нашей группы — Дэниел Эллсберг, он сидит слева от меня на первом месте. Для меня большая честь быть с ним знакомым. Я даже не знаю, как выразить, насколько сильно я уважаю его поступки и то, как он открыто ставил свою жизнь на кон в последние десять лет, с тех пор как обнародовал те документы. Я очень это ценю. Думаю, мы можем многому у него научиться.
Третьим выступит доктор Говард Корнфелт, член исполнительного комитета организации «Врачи за социальную ответственность». Для меня все началось с выхода за пределы моей практики среди буддийской сангхи и медитационного зала на конференции два года назад, которая называлась «Медицинские последствия ядерной войны: последняя эпидемия».
Четвертым человеком, которому мы передадим слово, будет Джоан Эймис, она сидит справа от меня. Она сочетает буддийскую практику с чувством социальной ответственности, работая с людьми и группами с эмоциями и чувством страха, гнева и отчаяния, которые возникают, когда мы сталкиваемся с этой огромной проблемой.
Пятый выступающий — Сири Сингх Сахиб Йоги Бхаджан, который дарит нам свое великое присутствие. Я верю, что он окажет нам огромную помощь в обсуждении этого вопроса сегодня днем. Большое вам спасибо.
Итак, Рам Дас, если вы готовы...
(Аплодисменты).
Рам Дас: Доброе утро. Меня хорошо слышно?
Ученики: Нет.
Рам Дас: А сейчас слышите?
Ученики: Да.
Рам Дас: Спасибо. Доброе утро.
Вот слова бакалейщика из Хиросимы: «Люди выглядели…, у всех кожа была в черно-белых ожогах. У них не было волос, потому что волосы сгорели. С первого взгляда нельзя было понять, смотришь ты на человека спереди или со спины. Они держали руки согнутыми, и кожа была не только на руках, но и на лицах, на телах — просто свисала лоскутами. Куда бы я ни шел, я встречал этих людей, многие умирали прямо на улице. Я до сих пор вижу их в своем воображении, словно ходячих призраков. Они не были похожи на людей этого мира; у них была особая походка, очень медленная. Я и сам был одним из них».
Мне трудно переварить статистику, согласно которой тотальная ядерная война между мировыми державами приведет к гибели шестисот миллионов человек или даже больше. Возможно, погибнут все. И мне приходится сводить все к этому бакалейщику из Хиросимы и его восприятию, чтобы хоть немного, нутром, почувствовать то, с чем мы сталкиваемся сегодня.
Мир в этот момент кажется пугающим как никогда. Хаос, неразбериха, терроризм, преступность, насилие, наркомания, культы, экономическая нестабильность. Что чувствуете вы и что чувствую я в таких условиях?
Вам страшно или вы воодушевлены? В какой сценарий вы верите? Вы верите в то, что все уже летит в тартарары и это лишь вопрос времени? Или вы верите в то, что это мучительное рождение новой эпохи? Это два доступных варианта, и я нахожу, что могу полностью прочувствовать оба.
Мне нужно подойти к этой проблеме очень лично, чтобы понять, что я делаю на этой сцене в данный момент. Я должен спросить себя: чего я хочу? И я должен быть честен с собой. Я хочу счастья, я хочу мира, я хочу радости для всех существ? Да. Но я также хочу своей безопасности, я хочу свой «маленький кусочек скалы. Я хочу сохранить статус-кво. Я хочу вещей, которые негласно подкрепляют позицию госсекретаря Хейга.
Мне нужно полностью расшириться, чтобы осознать: я — все это целиком, а не только какая-то часть, не только «хорошие парни». И это довольно трудно сделать. Увидеть каким образом я сам негласно подпитываю паранойю, возникающую из-за экономического дисбаланса в мире в данный момент. Вот кто я — стремящаяся к желаниям, отдельная сущность.
Но раз уж это духовный подход к ядерному вопросу — кто я? Ведь я не только отдельное существо, которое напугано или возбуждено, или завистливо, или похотливо, или жаждет счастья и удовольствий. Я также являюсь душой, которая воплотилась на этом конкретном плане, чтобы выполнить определенную работу. Эта школа — мой учебный план. Эта школа земной и человеческой жизни — и есть программа обучения. Если рассматривать это как учебную программу, то «Кризис 206» — это определенно курс для продвинутых.
(Смех учеников).
В этих условиях я могу смотреть на жизнь — на свое рождение, свою жизнь и свою смерть — как на проходящее шоу, как на набор опытов, призванных пробудить меня от иллюзии собственной отделенности и вернуть обратно в любовь, в осознанность, в единство. Только когда я принимаю эту идентичность, парализующий страх, ведущий к отрицанию, гневу, торгу — ко всем стадиям смерти, касается ли это меня как личности или общества в целом, — только тогда я могу превзойти этот страх, когда разрушу свою идентификацию с собственной обособленностью. Иными словами, когда я приду к йоге, к союзу, к Единому. И по мере того как я вызволяю себя из отделенности в единство, мое единство начинает включать в себя и мою отделенность. Из этого состояния единства, когда я мысленно возвращаюсь в свою отделенность, возвращаюсь на «рыночную площадь», замыкая круг, — я чувствую, что что-то не так. Что-то вышло из гармонии, что-то не в Дао, что-то не в потоке вещей.
Лично я мог бы сидеть в пещере и медитировать, чтобы привести себя к Единому, но затем я бы осознал: чтобы быть в единстве, я должен включить в него «многих», а «многие» включают в себя и бакалейщика из Хиросимы. И тогда я вижу, что часть моего существа — мое стремление к безопасности и сохранению моего экономического статуса «царя горы» — на каком-то уровне создает условия, ведущие к страданиям бакалейщика из Хиросимы. Что-то не так в моем существе, я болен. И первое, что я должен сделать, — это встать и сказать: «Я плохо себя чувствую, что-то не так. Я в разладе с порядком вещей, с самой сутью моего бытия».
Чтобы исцелить себя, я должен вобрать в себя все части своего существа, и это включает в себя и Хомейни, и Каддафи, и Рейгана, и Хейга, и Уайнбергера, так же как и участников этой дискуссии и всех остальных. Здесь нет «других», есть только мы. И я понимаю, что та часть меня, которая хочет остановить распространение ядерного оружия, должна договориться с той частью меня, которая напугана потерей власти — власти, которую ядерная бомба, как козырная карта в моем старомодном мышлении, якобы мне дает.
Я вижу, что моя работа будет заключаться в признании тех частей меня, которые отрицают другие мои части. Меннониты говорили: «Низвержение ложного идола ядерного оружия может на мгновение привести многих к неуверенности и страху. Но когда смертельная хватка ложной безопасности ядерной бомбы будет разомкнута, появится новый шанс для роста».
Рам Дас продолжил: Я хочу иметь дело не с той властью, которая направлена на других людей, а с той, о которой говорил Ганди: «Власть, которая ни над кем не властвует, но которая есть в каждом из нас». Я хочу найти то место, которое резонирует не только с вами — вы ведь «хорошие парни», — также и во мне (я-то уж точно хороший парень), но которое резонирует с каждым человеческим существом. Наш интеллект завел нас в этот тупик, но наше интуитивное сердце и разум выведут нас из него. И это общее для всех.
Так о чем же нам нужно помнить? Нам нужно помнить, что одни части нас воюют с другими нашими частями; есть части нас, которые говорят: «Призывайте армию, и покончим с этим». Вы должны признать все это в себе и решение кроется в нас самих. Решение — в интуитивном сердце и уме, которые, как сказал тот индеец, просто ведут к земле. Это связано с той частью нас, которая знает.
Когда мы приводим свое существо в баланс, мы делаем заявления, которые кладут конец страданиям.
Однажды Ганди, на просьбу: «Дайте нам что-нибудь, что мы могли бы передать людям», ответил: «Моя жизнь — это мое послание».
Вот об этом мы должны помнить. Я должен помнить: вся моя жизнь — это мое послание. Спасибо.
(Аплодисменты).
Ведущий: Мы начали нашу встречу, став свидетелями и, по сути, участниками ненасильственного прямого действия весьма драматичного толка. Интересно, многие ли из вас почувствовали то же, что и я, когда услышали объявление о том, что сейчас прозвучит новая версия гимна? Кто-нибудь еще подумал: «А это законно?».
(Смех в зале).
Мне пришла мысль: двери заперты, камеры направлены на нас — неужели нас втягивают в акт гражданского неповиновения? На самом деле, возникло очень неловкое чувство, что мы сейчас услышим некое кощунство.
Нас пригласили не вставать — точнее, мы не обязаны были вставать. И когда мой друг справа поднялся, я подумал: «Ну, это просто рефлекс». Но затем я осознал, что когда мы все встали, мы сделали это потому, что выбрали участвовать. Мы слышали слова, дух и чувства, к которым хотели проявить уважение и частью которых хотели стать вместе. Это был гимн, который, несмотря на наши разные религиозные традиции здесь на сцене и в зале, выразил ту религию, к которой мы все принадлежим. Часть нашей общей религии, скажем так, — уважительное отношение к творению, решимость и верность. Верность не только всем остальным людям и всем формам жизни, но и будущим поколениям в этом мире.
(Аплодисменты).
Является ли это государственной изменой в нашей стране? Патриотично ли это?
Позвольте мне немного сместить фокус вопроса. Я считаю, что определенные реалии в сегодняшнем мире, которые не слишком широко известны, по сути, ставят перед нами религиозные вопросы, хотя их редко рассматривают в таком свете.
Я должен начать с предположения, что многие аспекты понимания политики нашего собственного правительства большинством американцев ошибочны. Они основаны на лжи об этой политике, которая поддерживается секретностью относительно того, какова функция ядерного оружия в планировании нашей национальной безопасности — предмета, который раньше был моей профессиональной заботой в Пентагоне.
Я думаю, большинство американцев верят — что бы они ни чувствовали по отношению к ядерному оружию, — оно находится в руках Америки исключительно с целью сдерживания нападения, ядерного нападения на Соединенные Штаты или, возможно, на их близких союзников по НАТО. И в этом отношении, даже как оружие массового уничтожения, оно рассматривается как вписывающееся — пусть и с трудом — по крайней мере в широкую интерпретацию теории справедливой войны или допустимых угроз. Ведь наша цель — гарантировать, что ядерная война, как величайшее социальное зло, не произойдет. Люди в Ливерморской лаборатории, которые проектируют это оружие, скажут вам, что цель обладания им в том, чтобы оно никогда не было использовано.
Миф номер один: США никогда не наносят удар первыми, а только сдерживают врага.
Второй миф: представление о том, что за исключением возмездия за нападение на наши собственные города и, следовательно, с целью предотвращения любого подобного случая, американские планировщики никогда не используют оружие такого рода против населения, против городов. Говорят, что целями являются военные объекты, возможно, заводы, но не люди как таковые.
И третье: понимание того, что означает ядерная война, в широком смысле передается теми картинами и текстами о Хиросиме, о которых нам напомнил Рам Дас в начале. Это, я бы сказал, тоже вводит в заблуждение.
Так же как и два других пункта, которые я упомянул, — они в корне неверны. И за то короткое время, что у меня есть, я просто заявлю, основываясь на моих знаниях, прямых знаниях о прошлом планировании и лучших доступных мне сведениях о том, как текущее планирование сохранило эти характерные черты, — позвольте мне изложить вам то, что я считаю тремя реальностями нашего настоящего и прошлого планирования.
Во-первых, Соединенные Штаты, которые лидировали в разработке каждого аспекта ядерных технологий (за возможным исключением ракет или МБР), в каждом другом аспекте разработки боеголовок всегда шли впереди на три-пять лет и продолжают лидировать. Планы и оружие для них разрабатывались еще в конце сороковых, когда от русских не ожидали появления подобного оружия в ближайшее десятилетие. В те дни планы были не чем иным, как планами нанесения первого удара. Мы были единственной страной, которая могла развязать ядерную войну.
Еще более десятилетия, а возможно, и все два десятилетия ядерной эры, планы США в практических целях были только планами первого удара. Наше превосходство над Советским Союзом в этом оружии было настолько колоссальным, что людям, знавшим эти секретные факты, было невозможно представить, чтобы кто-то, кроме Соединенных Штатов, начал ядерную войну — предположительно в ответ на какую-то не ядерную провокацию, конфликт или что-то подобное в Европе или где-либо еще.
Итак, во-первых, у нас были и есть планы первого удара; мы никогда не исключали возможность первого удара, и каждый президент отказывался исключить как первое применение, так и первый удар.
Во-вторых, в случае возникновения ядерной войны в любом... крупной ядерной войны между США и Советским Союзом, как бы она ни возникла, наши планы всегда предусматривали нанесение ударов по каждому городу в России.
Мне из очень авторитетных источников сообщили что сейчас, как и в прошлом, каждый из двухсот российских городов с населением более ста тысяч человек является целью при любых обстоятельствах всеобщей войны, а также целями являются восемьдесят процентов из следующих восьмисот городов. Все эти города вместе взятые составляют лишь малую часть от общего количества зарядов, которые в основном нацелены на военные объекты — для того количества оружия, о котором нам говорят, просто не хватает городов.
Третий момент заключается в том, что по этим городам с обеих сторон будут нанесены удары не атомным оружием того типа, что уничтожил Хиросиму, а термоядерным оружием, которое появилось десятилетие после Хиросимы. В этом разница — в форме...
Да, он очень верно предложил мне это объяснить, и я намерен это сделать, потому что обнаружил — фактически здесь, в Стэнфорде, несколько лет назад, в восьмидесятом году на митинге, — что я годами говорил о термоядерном оружии, а люди на самом деле не понимали, что я имею в виду под разницей между атомным (A) и водородным (H) оружием.
Позвольте мне спросить вас избранную аудиторию: сколько человек здесь чувствуют, что довольно хорошо знают разницу между атомным и термоядерным оружием? Довольно много. А сколько не знают? Гораздо больше. Очень кратко, за это короткое время я резюмирую это так: сколько из вас видели Говарда Корнфелта в фильме «Последняя эпидемия»?
Ученик: (———).
Ведущий: О, я думал, вы тоже там были. Но в любом случае, сколько из вас видели, сколько из вас видели «Последнюю эпидемию»? Хорошо, то, что вы видели — это последствия сброса детонатора термоядерного оружия на население.
Каждая водородная бомба, термоядерный заряд, имеет в качестве детонатора или запала оружие типа Нагасаки, атомное, типа Хиросимы. Так что вы можете представить это как сброс некоего основного заряда, своего рода детонатора для другого взрыва над городом. Нет предела разрушениям, и та гибель Хиросимы, которую вы видели, не передает масштаб того, что сделала бы двадцатимегатонная боеголовка (а у русских в некоторых случаях они все еще стоят на их крупнейших МБР) — это был бы совершенно иной порядок уничтожения. Это не просто разрушитель кварталов, это не разрушитель городов, это, по сути, разрушитель целых регионов; он взрывается и делает этот регион непригодным для жизни людей на огромные временные периоды в зависимости от масштаба и размера, вплоть до полумиллиона лет.
Существование таких планов и такого оружия, произведенного для этих планов, ставит, я бы сказал, религиозные вопросы, потому что это касается темы: какова цель и роль человечества в этом творении? Как мы здесь оказались, какой процесс привел к этому, каково наше отношение к процессу творения или к Творцу? Каковы были цели?
Разрешите мне выразить это немного иначе: очевидно, это во многом связано с возможностью уничтожения всей жизни на Земле, с тем, что в наших руках сейчас находится процесс обращения вспять самого акта творения.
Позвольте мне задать вопрос: какова религия людей, — а это были мужчины, не женщины, так уж вышло, — людей, которые составили эти планы? Я не клоню к какому-то... в том смысле, чтобы предполагать, будто эти люди принадлежали к другому биологическому виду. Я был одним из них, и в этом смысле я все еще один из них. Но я действительно считаю, что некоторые разграничения уместны и в этой аудитории, я думаю, полезно сосредоточиться на вопросе: принадлежат ли они на самом деле к нашей религии? Что, конечно, также ставит вопрос: а какова наша религия?
Одним из аспектов религиозной практики, института и сообщества является некая форма этического сдерживания. В частности, в отношении насилия. Религии различаются по степени прямоты в использовании слова «должен», или концепции зла, или того, что запрещено. Но, говоря практически, я бы сказал, что все известные мне религии действительно накладывают своего рода ограничения или сдерживающие факторы на обстоятельства и масштабы насилия.
Христианство, к примеру, со времен Константина на практике перестало быть пацифистской религией. За исключением определенных течений, которые называют сектами или меньшинствами. С другой стороны, теория, развитая святым Августином как раз во времена Константина, на протяжении последних шестнадцати столетий содержала очень четкие ограничения в отношении насилия. Обстоятельства при которых война была приемлемой и законной и инструменты войны, которые были допустимы. Сутью этого, самой сердцевиной была неприкосновенность нонкомбатантов в широком смысле. Людей, которые сами не угрожали другим человеческим существам оружием.
Эти планы, чья функция — уничтожение мирного населения при самых разных обстоятельствах, — не вписываются даже в самую широкую интерпретацию христианской этики. И какой угодно еще: иудейской, буддийской, индуистской. Я думаю, что ни одна религиозная традиция, даже самая лояльная к власти, не могла бы охватить добровольную решимость готовности к истреблению (как это предусмотрено в данных планах) от полумиллиарда до миллиарда человек как минимум. Нужно понимать, что практическое следование такой «религии» — это почти форма сатанизма. Безусловно, это поклонение власти, которая присваивает себе право обратить вспять акт творения.
Американцы в массе своей не пацифисты за очень редким исключением. Но я не думаю, что это их религия. Я не думаю, что они хотят быть сообщниками или частью процесса истребления, пыток или других вещей, к которым мы на самом деле причастны. Секретность и ложь, мешавшие им узнать эту реальность, были необходимы, чтобы удержать их от бунта.
Я считаю, что мы должны противостоять не людям, а тем планам, которые они составляют и тому оружию, которое они создают; все это должно быть остановлено, этому нужно противостоять, этому нужно сопротивляться. Я думаю, мы не сможем этого сделать, не опираясь на наши глубочайшие убеждения о том, кто мы есть, кому и чему мы служим, каким целям и ценностям мы верны и в чем заключается наша преданность.
Это неизбежно втянет нас в конфликт с «религией государства», которая является реальной, практикуемой религией большинства стран мира.
Быть американцем — значит быть частью страны, в которой элементов ереси по отношению к государственной религии, вероятно, больше, чем в любой другой легитимной конституционной системе. У нас больше ресурсов, которые говорят нам, — можно сказать, протестантский элемент по отношению к государству, — что наша совесть и наша глубокая человеческая преданность имеют приоритет над античеловеческой политикой и властями. У нас больше возможностей для этого, чем у людей любой другой традиции в этой стране.
В то же время мы можем заглянуть в наши собственные религии и найти там, — а мы найдем это в каждой из них, — элементы, которые воспитывались на протяжении сотен лет соглашательства с государственной властью, беспрекословного компромисса с ней, послушания государственным чиновникам, призывающим к такого рода насилию, безудержному насилию без границ. Нужно подвергнуть сомнению эти элементы нашей собственной традиции, и в каждом случае мы наверняка найдем в этой религиозной традиции глубокие, сильные, фундаментальные постулаты, на которые можно опереться. Они поддержат нас, так же как поддержит нас помощь других людей в этом сообществе.
В беседе с Йоги Бхаджаном прямо перед началом, он сказал: то, чем мы занимаемся — это восстание против нашего собственного уничтожения. Я бы также назвал это призывом к мятежу. И я верю, что мы собрались здесь сегодня, чтобы найти и разделить друг с другом те духовные и религиозные основы, практики и убеждения, которые дадут нам силы напомнить нашим соотечественникам американцам: быть верными своей стране — вовсе не значит, нет, нет и еще раз нет, — это не обязывает нас быть предателями человеческого рода.
(Аплодисменты).
Перед тем как начнет Говард Корнфелт из организации «Врачи за социальную ответственность», я хотел бы напомнить всем: пока выступают ораторы, нам нужно не просто слушать, но и участвовать. Нам нужно обдумывать и взвешивать их слова, понимать, как это отразится на нашей собственной жизни. И в то же время нам нужно думать так, будто мы уже работаем друг с другом, и размышлять о том, как мы продолжим это сотрудничество после дискуссий, после этой конференции. Позже, когда все доклады будут представлены, наступит время вопросов. Вам раздадут карточки, и вы сможете задать вопросы участникам дискуссии. Чтобы не оставлять это на последнюю минуту, я прошу вас: пока люди выступают, обдумывайте свои вопросы и по-настоящему взвешивайте их, прежде чем передать на сцену. Спасибо.
А теперь — Говард Корнфелт.
Говард: Вы меня слышите?
Ученики: Да.
Говард: Я хотел бы продолжить аналогию с бакалейщиком из Хиросимы, которую начал Рам Дас. Но мой собственный опыт дает мне право говорить о тех местах, которые мы называем больницами, — о местах, где ухаживают за такими людьми. Мой опыт в основном связан с отделениями неотложной помощи, куда люди попадают в первую очередь. И я хочу немного поговорить о лечении тяжелых ожоговых травм. Прежде чем я начну, я также откажусь от перечисления цифр, за исключением того, что когда мы говорим даже об одном таком термоядерном заряде, мы говорим как минимум о сотнях тысяч тяжелых ранений и смертей. А когда речь заходит о тотальной войне, мы снова оказываемся в области сотен миллионов или, возможно, миллиардов травм подобного рода.
Я хочу рассказать вам случай из практики Массачусетской больницы общего профиля. Это одно из ведущих медицинских учреждений мира. К ним поступил двадцатилетний мужчина с ожогами примерно восьмидесяти процентов тела. В таких случаях в отделении неотложной помощи необходимо немедленно уделить внимание двум вещам. Первое: этот человек, получивший ожоги кожи — а кожа является самым большим органом человеческого тела, — скорее всего, также вдыхал раскаленные газы. Поэтому мы должны позаботиться о дыхательных путях: трахея, ноздри, рот и легкие пациента, чтобы обеспечить доступ жизненно важного кислорода. Для этого в трахею вводится трубка и часто человека в таком состоянии подключают к аппарату искусственной вентиляции легких. Также необходимо восполнять потерю жидкости, потому что, когда кожа обожжена и повреждена, организм теряет влагу с огромной скоростью. В современной технологичной медицине для этого используются гибкие пластиковые катетеры, которые вводятся в вены. Иногда их проводят через вену прямо к сердцу, а затем через сердце — в артерию, ведущую к легким. Это позволяет очень точно измерять давление и вводить нужное количество жидкости. Кроме того, такие катетеры вводятся в артерии для точного измерения артериального давления. Другие трубки вводятся в мочевой пузырь и другие полости тела.
Так вот, этот двадцатилетний юноша за тридцать три дня получил двести восемьдесят одну единицу свежезамороженной плазмы для восполнения теряемой жидкости, сто сорок семь единиц эритроцитарной массы, тридцать семь единиц тромбоцитов и тридцать шесть единиц альбумина. Он перенес шесть операций в отчаянной попытке закрыть поврежденные участки кожи трансплантатами с других частей его собственного тела и искусственной кожей.
Мы еще не касались того, что испытывал этот человек все это время, можно представить и психологические, и физические аспекты: боль, страдания, чувство отчаяния, а возможно, в какие-то моменты и проблески покоя. Несмотря на все эти усилия, на тридцать третий день пребывания в больнице этот человек скончался от полученных травм.
Этот пример уводит нашу аналогию чуть дальше, потому что люди часто верят, что современная медицина способна обеспечить уход и облегчить страдания раненых. Но совершенно очевидно, что при любом ядерном инциденте это будет невозможно — и это главное послание, которое врачи в нашей стране и во всем мире пытаются сейчас донести.
Я хотел бы отойти от этой аналогии и взглянуть на проблему иначе — с биологической точки зрения. Я считаю, что врачам, медсестрам и всем работникам здравоохранения, как и всем нам, нужно рассматривать гонку ядерных вооружений как феномен экспоненциального роста. Давайте подумаем об этом росте так же, как мы думаем о других вещах.
Если бы мы изучали нашу планету и наблюдали за развитием ядерного оружия во времени, мы бы обнаружили, что в сороковых годах было сначало три ядерных заряда, затем десятки; где-то в пятидесятых их стало сотни; в шестидесятых счет пошел на тысячи и приближался к десяти тысячам; в семидесятых — десятки тысяч, вплоть до пятидесяти тысяч ядерных боеголовок. И вот мы в восьмидесятых и на горизонте, возможно, маячит новый квантовый скачок в количестве ядерного оружия. Мы видим экспоненциальный рост.
Только вдумайтесь: атомная бомба, о которой говорил Дэниел Эллсберг, увеличила нашу способность к разрушению в тысячу раз, а водородная бомба добавила к этому тысячекратное увеличение — еще один экспоненциальный феномен.
Как врач, я могу сравнить это только с другими явлениями в мире природы, которые развиваются по экспоненте. Болезнь, которая захватила наше воображение в последние десятилетия — рак, злокачественная опухоль, — это тоже биологический феномен, такой же, как и ядерное оружие, потому что мы сами создали его, а мы — биологические существа. Эта опухоль также демонстрирует экспоненциальный рост и на определенной стадии достигается летальный уровень. Я думаю, что в области ядерных вооружений мы, возможно, очень близки к этому уровню. Грегори Бейтсон изучал эти явления, и я считаю, что его труды заслуживают внимательного изучения. Но при обсуждении этой злокачественной ситуации, очевидно, существует необходимость — как и при подходе к пациенту с опухолью — каким-то образом остановить рост. Я полагаю, что то, что называют предложением о «замораживании» (ядерных арсеналов), является попыткой остановить рост этой «опухоли» до того, как она достигнет смертельного уровня. Поэтому я призываю всех вас: если вы не знаете, что такое предложение о замораживании, узнайте об этом в ближайшие дни и посвятите часть своей энергии этой идее.
Однако, как и в случае со злокачественной опухолью, нужно сделать нечто большее, чем просто остановить рост. Должен произойти процесс исцеления. В современной медицине развивается новый подход, называемый иммунотерапией, суть которого — стимулировать иммунную систему организма, чтобы она отвергла рак. Я думаю, мы должны рассматривать это как долгосрочную проблему и долгосрочную цель для нас самих — стимулировать иммунную систему нашего глобального общества через осознанность и понимание.
Нам необходимо стать грамотными в ядерной области. Нам всем нужно знать подробности об атомных и водородных бомбах. Не только ученым, не только ораторам — нам всем нужно выучить это как азбуку, как чтение и письмо ядерного века. Если мы собираемся иметь дело с этими явлениями, нам нужно получить знания о гонке ядерных вооружений, о противолодочной обороне, о распространении оружия, о связи между ядерной энергетикой и ядерным оружием. Нам нужно изучить медицинские и экологические последствия применения этого оружия. Гонка ядерных вооружений создала невыносимую ситуацию для человечества, и она невыносима для нас, даже если кажется, что мы терпим ее на повседневном уровне.
Я закончу небольшой цитатой Джонатана Шелла из его первой статьи в журнале «Нью-Йоркер», которая скоро выйдет отдельной книгой под названием «Судьба Земли». Вероятно, это одно из самых важных произведений во всей истории человечества.
Я цитирую его: он утверждает, что общество, принявшее угрозу своего полного уничтожения, вскоре обнаруживает, что ему трудно реагировать на меньшие беды; ибо общество не может быть одновременно спящим и бодрствующим, безумным и здравым, против жизни и за жизнь.
Спасибо.
(Аплодисменты).
Сторона Б
Джоан: Вы меня слышите? Да?
Ученики: Да.
Джоан: Как вы там?
Ученики: (———).
Джоан: Я предлагаю нам немного подышать. В этом зале сотни людей, и мы пытаемся усвоить очень тяжелую информацию, которая касается наших тел.
Мы слушали Рам Даса, Дэниела Эллсберга, Говарда; мы слышали статистику, которая не укладывается в голове. Мы пытались осознать эти вещи... Я уважаю вас за это. Я хочу выразить свое глубокое почтение за то, что в это прекрасное мартовское утро вы сидите здесь и слушаете довольно пугающие вещи. Я чувствую здесь энергию людей, которые пытаются это принять, и вопрос в том — как нам начать это принимать?
Я часто бываю на конференциях и каждый раз, когда я слышу нечто подобное, мне дается это очень нелегко. Так что давайте просто на мгновение подышим и прислушаемся к своему телу.
Речь идет о вашем теле, братья и сестры. Сделайте глубокий вдох и выдох. Как ощущения? Давайте встанем на минуту. Дышите, дышите. Встаньте, обернитесь и посмотрите на людей в этом зале. Посмотрите на тех, кому выпала возможность жить на этой планете именно сейчас. Здесь вы не одиноки, на краю времен вы не одни — просто посмотрите на лица вокруг.
Йоги Бхаджан: (?).
Джоан: Простите?
Йоги Бхаджан: Завтра может не наступить.
Джоан: Вот именно. Как говорит Йоги Бхаджан: лицо, которое вы видите сейчас, может оказаться последним лицом, которое вы увидите. Посмотрите в глаза своему брату, своей сестре. Как начать это осознавать? Повернитесь и загляните в глаза другому существу — вы смотрите в глаза тому, кто может оказаться рядом с вами в момент смерти. Это новая версия старой медитации на смерть. Садитесь.
Это необычайное событие. Здесь собрались учителя, духовные мастера, просветленные существа. Здесь мощная духовная энергия, и она служит тому, чему мы все преданы — прохождению через это время, а время сейчас экстраординарное. Но находиться рядом с духовными мастерами, просветленными и мудрыми учителями недостаточно, братья и сестры, вы и сами это знаете. Этого мало. Мы должны найти место просветления внутри каждого из нас и найти его нужно быстро.
(Аплодисменты).
И вы знаете, что оно там есть. Вы знаете. Да. Вы знаете, что нужно делать, чтобы к нему прийти. Я просто хочу сказать — и мне нужно поторапливаться, а то меня (?), когда я не (?).
Ведущий: (?).
Джоан: Я хочу поговорить о той возможности, которую дает нам бомба, как оружие. Это звучит пугающе, но я хочу рассмотреть это с точки зрения духовного учителя.
Понимаете, необычность нашей ситуации в том, что впервые в истории не существует «индивидуального спасения». Спрятаться негде. Раньше всегда можно было обманывать себя, что тебе как-нибудь удастся проскочить — возможно, за счет кого-то другого, — что найдется какое-то безопасное место, где можно отсидеться.
Духовные учителя всех времен знали, что такого места нет, но большинство из нас умели убеждать себя, что мы как-нибудь выкрутимся. И первый духовный урок бомбы в том, что мы все в одной лодке: мы все под одним грибовидным облаком. Это совершенно необычайным образом меняет то, как мы видим себя и друг друга. У нас нет времени на то, чтобы постепенно становиться святыми или «хорошими»; нам нужно выхватить это состояние просветления прямо сейчас — со всей нашей болью, неудачами и чувством растерянности. Мы не можем уйти на три года и три дня в гималайскую пещеру — на это нет времени. Нам нужно найти это место просветления сейчас, немедленно, как сказал сегодня утром доктор Мишра.
(Аплодисменты).
Знаете, мы с доктором Мишрой присели на минутку на солнце, и он сказал: «Хорошо, что для трансцендентности не нужно времени».
(Смех в зале).
Он сказал: «Нужно время, чтобы семя проросло и дало побег для роста растения. Но то, кем мы являемся на самом деле, наша истинная суть — это не требует времени вообще».
И это то, что бомба может сделать для нас. Через эту бомбу — а облако уже здесь — мы можем заново открыть, что мы такое и кто мы есть. Мы можем вернуться домой к самим себе и в этом — благая весть нашего времени. Нам не нужно ждать, чтобы стать мудрыми. Все, что нам нужно — это присутствовать. Именно это так вдохновляет в вашем присутствии здесь.
Я умоляю вас: до конца этого дня и завтра — будьте открыты друг другу. Вы — духовные учителя друг для друга, так же как и те великие мастера, что сидят здесь. Относитесь к каждому как к духовному учителю. Как это сделать? На самом деле, очень просто. Вам даже не обязательно должен нравиться этот человек.
(Смех в зале).
Мы проделали большую работу в этом направлении, адаптировав практики Обителей Будды. Вы знаете, что Обители Будды — это любящая доброта, сострадание, сорадость и великий покой. Вы можете практиковать это просто глядя на кого-то. И так же вы можете выполнять медитацию на смерть. Я вернусь к этому чуть позже и поделюсь этим на своем семинаре.
Я хочу сказать вам вот что: у многих из нас есть идея, что мы должны быть очень сильными или очень умными, или должны знать все аргументы и всю статистику, чтобы начать «вести мир». Мы думаем, что нам нужно достичь невероятной центрированности в духовных практиках. Но бомба, как учитель, показывает нам, что мы можем выполнять эти практики прямо в миру; весь мир становится монастырем для медитаций. Мы можем жить в той истине, которая дана нам сейчас: каждый миг — наш последний.
Конечно, так было всегда. Знаете, в буддийском пути первая медитация, которую вы делаете стоя, — это медитация на смерть. Она состоит из двух частей: «Смерть неизбежна» и «Время смерти неизвестно». Что ж, теперь мы делаем это, глядя на каждое лицо, на каждого человека, ловя каждый взгляд. Эта рука, этот миг даны мне, чтобы коснуться ее; этот миг дан мне, чтобы видеть вас — и это может быть концом... В этом даре к нам заново возвращается чудесность жизни. Жизнь открывается нам заново во всей ее яркости и точности. И в этом хождении по лезвию бритвы...
(Смех в зале).
мы можем быть свободны. Это может освободить нас для действия. Мы можем сбросить весь тот хлам, который пытались таскать с собой. Мы можем отбросить потребность быть правыми; мы можем даже отбросить потребность быть хорошими. Мы можем просто быть. Я затягиваю, я уже не слежу за временем...
Я уже говорила вам, что одна из хороших новостей о бомбе заключается в том, что мы можем начать просыпаться там, где мы есть, потому что мы все под этим облаком.
Многие из нас чувствуют боль, многие в замешательстве, в страхе и гневе. Это очень, очень хорошее место для начала. Собственно говоря, именно с этого и начал Будда. Если у вас хватит смелости, — а выбора-то особо нет, — просто пройти через это, признать это, прожить это, вы придете к истоку этой боли, боли за мир. Она есть в каждом присутствующем здесь, поэтому вы и пришли. Я хочу, чтобы вы уважали это в себе.
Наша культура с ее зависимостью от принципа «бизнес как обычно», с ее табу на чувство боли за мир и отчаяния, хочет заставить нас думать, что эти чувства — наше личное дело. Братья и сестры, это не так. Признайте это чувство боли, примите его с почтением, пройдите сквозь него — и вы узнаете, откуда оно берется. Оно берется из неравнодушия. Это глубокое неравнодушие движет каждым из вас. Радуйтесь этому и черпайте в этом силу.
Многие из вас — борцы за мир. Все вы здесь; всех вас привели сюда, в этот момент. Вы проходите сквозь эту боль, даете возможность другим разделить их боль с вами, и тогда вы находите общее пространство и взаимосвязи. Если вы будете практиковать это с каждым, кого видите, то почувствуете, насколько сильно вы хотите, чтобы этот человек освободился от гнева — ведь он тоже там, под грибовидным облаком. Вы позволите себе почувствовать, как сильно вы хотите, чтобы этот человек освободился от страха, от жадности, от печали и причин страданий. И когда вы позволите себе пережить это, я говорю вам: вы сможете направить эту медитацию и на Александра Хейга, и на Каспара Уайнбергера. Сила вашего желания для освобождения их от страха, гнева, печали и причин страданий — это и есть переживание великой любящей доброты, которая построит новый мир. И каждый из вас может сделать это внутри себя.
Соратники-Бодхисаттвы на пути, я чту вас.
Спасибо.
(Аплодисменты).
Йоги Бхаджан: Теперь моя очередь. Мне потребовалось два года, чтобы извернуться и организовать эту конференцию, собрать здесь этих людей. Потому что я знал: если я не соберу все «грибы» в одном месте, никто из вас не придет.
(Смех в зале).
Да. Это очень дипломатичный ход, но я и не говорю, что я дурак.
(Смех в зале).
Так вот, я говорил Сат Сантоку: «Давай сделаем что-нибудь эдакое, для недотеп». Он спросил: «Что?». Он хотел устроить марш протеста против ядерного оружия, а я сказал: «Зачем зря сбивать ноги? Это нечестно. Бегуны это уже сделали. Давай лучше устроим что-то где-то, соберем всех духовных людей и вовлечем их».
Сколько из вас читали Десять заповедей или слышали о них? Поднимите руки. Там есть одна заповедь: «Не убий». Согласны?
Йоги Бхаджан: Знаете, что они написали теперь? «Убей их всех».
Последние два года в каждом классе, который я веду, я произношу короткую молитву, в которой говорю: «Пусть на этой Земле будет мир». Я настаиваю на этом.
Всей нашей работой мы создали это собрание, чтобы восстать против нашей собственной смерти. Очень трудно восстать против чего бы то ни было.
Знаете, этот парень Рейган — это же просто смешно: у него есть самолет, и когда начнется война, он взлетит вверх. Куда? Я хочу сказать, этот недотепа ничего не смыслит, он наш президент, он чертовски бестолковый президент — куда он собрался лететь вверх? Никакого «верха» не останется.
(Смех в зале).
Он дурачит нас, а мы — величайшие дураки на свете. Он собирается сесть в «Борт номер один» и подняться ввысь. Куда? Нет, вы можете в это поверить?
(Смех в зале).
Я хочу сказать, этот джентльмен очень добр и очень прост, я приведу вам простую статистику. Если одна ракета с восемью боеголовками промахнется мимо цели где-нибудь в центре и ударит по аэропорту Бостона, она уничтожит территорию в две тысячи квадратных километров, превратив ее в лаву, а еще на шестьсот пятьдесят километров вокруг все покроется радиоактивным пеплом с температурой в пять тысяч градусов Цельсия. И где тогда окажется Канада? Где Мексика? Восемь боеголовок бьют с силой на три тысячи квадратных километров. Если мы ударим по СССР, мы автоматически зацепим Японию, а если они ударят по Бостону, у нас не останется прекрасных Гавайев. Где вы собираетесь прятаться? И этот президент поднимется в небо на своем самолете — а когда он собирается спускаться? Никогда.
(Смех в зале).
Ладно, скажите мне одну вещь. Кто из вас честно, положа руку на сердце, может смотреть, как ваши дети тают перед вами, словно мороженое? Поднимите руки. Вот что такое ядерная война.
Хиросима, Хиросима... Хиросима — это просто шарик для пинг-понга, пустяк, который случился когда-то. Кого сейчас волнует та Хиросима? Вы уничтожили два города, закончили войну и пытаетесь строить из себя героев. Но теперь ядерная война означает тотальное, полное, абсолютное уничтожение. Из этого нет выхода, кроме одного: вы, немощные человеческие существа, собравшиеся здесь сегодня — спасибо вам, — не прекращайте собираться и далее. Это единственный способ.
(Аплодисменты).
Другого пути нет. Попробуйте... Вчера я был болен, у меня была диарея, меня рвало, все советовали мне не ехать. Я сказал: «Нет, я поеду, я буду участвовать, я поговорю со своими людьми, я скажу им, куда идти».
Нет-нет, не бросайте свою работу; ничего не делайте, кроме одного. Везде, повсюду — просто не останавливайтесь.
Нужно время, чтобы возвыситься или не возвыситься — ее теория великолепна и доктор Рамамурти Мишра, возможно, в этом эксперт, — но я говорю о том, что нужно время, чтобы сформировать общественное мнение. Мы все еще американцы, мы все еще свободны, мы можем избрать этого Рейгана в Белый дом, а можем отправить его в черную дыру.
(Смех в зале).
(Аплодисменты).
Мы можем это сделать. Мой голос ценится на вес золота. Я не голосовал за этого парня, но его выбрали. Миллиарды долларов тратятся на то, чтобы отобрать все у бедных и обездоленных, делая их несчастными. Это не что иное, как Бог смерти, восседающий на наших головах, а вы совершенно нечувствительны к этому и выхода нет.
Есть только одна вещь, которую Божественный человек может сделать вместе с обычным человеком. Человек Бога чувствителен к Бесконечности. Он чувствует — так давайте же все это почувствуем. Смерть стучится в наши двери, смерть стучится в наше будущее. Вы можете учиться медитировать на смерть, но где взять время на медитацию? Вы даже не успеете моргнуть, вы не поймете, что произошло. Вы все испаритесь — ни причесок, ни туши для ресниц, ничего, никакой помады, все исчезнет.
(Смех в зале).
Мой друг доктор сказал, что будут больницы. Где? Будет абсолютно... Мощь ядерного потенциала, которым обладают Соединенные Штаты, может уничтожить СССР двадцать восемь раз, а они могут уничтожить нас четырнадцать раз. И все то, что из этого выйдет, уничтожит весь мир четыре раза. Это точные цифры.
Где вы находитесь?
Один ученик пришел ко мне и сказал: «Сэр, я хочу научиться медитации».
Я сказал: «Забудь об этом, сейчас никакая медитация не нужна».
Он спросил: «Что же мне делать?».
Я сказал: «Кричи, рыдай, рви на себе волосы, бей себя в грудь, делай какую-нибудь чепуху».
Он спросил: «Что это даст?».
Я ответил: «Это то, что сейчас происходит».
Практикуйте это заранее. Мы все нечувствительны к... Это совершенно нелепо: я называю себя духовным человеком и при этом должен быть нечувствителен к смерти, которая нависла над нами и даже не осознавать этого.
Мы создаем смерть с помощью долларовой купюры. На долларе мы пишем: «Мы верим в Бога». Какая вера? Нет никакой веры в Бога, нет веры ни во что. США, Соединенные Штаты — мы должны иметь власть над Россией. Забудьте об этом. Ситуация, созданная сегодня, фундаментальна.
Я не боюсь смерти, но я хочу умереть, когда выключатель сработает на небесах. Вы согласны со мной или нет? Вот что мы хотим создать: мы все хотим умереть достойно, но когда придет время, а не когда Рейган нажмет на кнопку. В этом и заключается борьба. Сейчас борьба за то, чтобы уйти, когда Бог захочет меня забрать. Аллилуйя! Кому какое дело, понимаете, Он
(Бог).
так хочет, Он послал меня сюда, это фантастика. Но почему этот парень Рейган, чья Нэнси не носит ничего, кроме красного платья, — а это не что иное, как смерть, — должен нажать на кнопку, и я должен умереть? Мне это не нравится. Вам это нравится?
(Аплодисменты).
(Смех в зале).
Безопасность жизни — это величайшая истина. А сейчас вам говорят: если мы создадим огромный ядерный арсенал и все прочее, тогда у нас будет безопасность. У вас будет только одна безопасность — вы испаритесь. Нам это не нужно.
Так что я говорю вам: отсюда нужно идти — это же дискуссионная панель, верно? Я прав? Это панель и отсюда нужно идти к каждому человеку. Говорите со всеми... Завтра будет конференция, обзвоните всех, пользуйтесь телефоном, это будет стоить денег, но я скажу вам, что вы можете сделать: вы можете позвонить по телефону каждому другу, даже бывшей жене, даже той, что отсудила у вас детей и называла вас свиньей. Кому угодно, даже мужу, который бегал за каждой юбкой. Неважно; забудьте прошлое, это слишком мелко. Просто позвоните всем и скажите им прийти сюда. И если вы сможете удвоить наши силы завтра — это то, к чему мы стремимся. Иначе эта конференция и два года работы будут напрасны, это мое искреннее предчувствие.
(Аплодисменты).
Мне не потребовалось и десяти минут, чтобы сказать вам правду.
Ведущий: Сейчас помощники раздадут вам карточки, чтобы вы могли написать вопросы и передать их сюда на сцену. Будет небольшой перерыв на две минуты, во время которого мы послушаем музыку Стивена Лонгфелло. Стивен уже давно выступает на подобных собраниях и у него вышел новый альбом под названием «Семена мира». Большое спасибо.
(Аплодисменты).
(Ученик поет...).
(Песня заканчивается).
(Аплодисменты).
Йоги Бхаджан: Ну же, давай, спой ту песню; это было прекрасно. Ту самую первую, когда ты поднялся на сцену. Да, пусть люди поймут. Это единственная песня, которая чего-то стоит.
Ученик: (———).
Йоги Бхаджан: Да, да, на этот раз мы послушаем.
Ученик: Хорошо, я собирался спеть кое-что другое, но Йоги Бхаджан настаивает...
Йоги Бхаджан: Это очень хорошая песня, она заставила всех подняться. Я говорил десять минут и никто не встал, понимаете...
(Смех в зале).
(Аплодисменты).
Давай, пой, пой, не скромничай.
(Ученик поет...).
(Песня заканчивается).
Йоги Бхаджан: Поаплодируйте ему.
(Аплодисменты).
Ведущий: Отклик на вопросы просто замечательный, кажется, их здесь сотни, я едва удерживаю их в руках. Не знаю, как я буду просматривать и выбирать их, чтобы участники ответили, но я попробую. Я хотел бы начать с одного вопроса, адресованного Рам Дасу. Человека интересует: в связи с поиском «внутреннего Хейга», не могли бы вы прокомментировать зло как природную силу?
Рам Дас: Я чувствую, что я одновременно и божественен, и человечен. И, как человек, — или, по крайней мере, та часть моей человечности, которая имеет животное воплощение, — я хочу выжить, у меня есть жадность, похоть, страх, у меня есть много чего. Чтобы быть свободным, я должен принять и свою человечность, и свою Божественность, и мои действия должны исходить из этого баланса. Мне очень легко говорить с вами, потому что вы представляете ту часть меня, которую мне приятно знать. Мне очень трудно представить разговор с госсекретарем Хейгом. С тем самым госсекретарем Хейгом, который сказал, что мы не можем позволить настроениям американского народа влиять на нашу политику в Сальвадоре.
(Смех в зале).
Но я признаю... Я слышу слова: «Тот, кто не знает, что князь тьмы — лишь иное лицо царя света, тот не знает меня». Я живу в мире «Саб Эк» — «Все Едины», есть только один Бог. И для меня зло — это часть учебной программы, которую я создал, чтобы познать ту часть себя, которая находится во тьме. И я узнаю ту часть себя, которая является генералом Хейгом. Госсекретарем Хейгом.
(Смех в зале).
Я делаю это, читая не только то, что подкрепляет мои убеждения, но и то, что им противоречит. Буквально вчера я читал передовицу Уильяма Рэндольфа Херста-младшего, который «всем друг». Его последняя фраза была против замораживания вооружений. Он пишет: «Никогда не должно быть одностороннего замораживания, если только вы не верите, что мы можем спокойно доверить будущее нашей страны рукам коммунистической России». И теперь я хочу расшириться, чтобы найти в себе то место, которое боится идеологий, боится чужого ума. Я хочу посмотреть на этот страх и посидеть с ним в тишине. Мне будет недостаточно просто проводить время с вами; я собираюсь «проводить время» с Уильямом Херстом и госсекретарем Хейгом в своем уме и в своем сердце. Кабир говорил: «Делай с другим человеком что угодно, но никогда не выгоняй его из своего сердца». То, что влечет нас с вами в этот зал — это коренной компонент нашего существа. И он есть в Рональде Рейгане, и в Нэнси с ее красным платьем, и в госсекретаре Хейге, и в Каспаре Уайнбергере, и во всех существах — это то, чего мы должны коснуться.
(Аплодисменты).
Когда вы касаетесь этого в себе, вы касаетесь этого в каждом другом живом человеке.
(Аплодисменты).
Ведущий: Это вопрос для Джоан Мэйси, сформулированный очень просто: как превратить чувство отчаяния в действие?
Джоан: Перестаньте их бояться. Вы не сломаетесь, вы крепкие. Это совершенно естественная, нормальная реакция на объективную ситуацию — на то, что мы все находимся на краю времен, что мы сталкиваемся с абсолютно невообразимыми страданиями. Страданиями, которые происходят в нашем мире сейчас, и страданиями, которые многократно усилятся до немыслимого уровня, если враждебность сохранится. Эти чувства, которые мы называем отчаянием — смесь страха, ужаса, гнева, ярости, безнадежности, чувства тщетности, печали — я не думаю, что здесь есть хоть кто-то, у кого к ним иммунитет. Я не встречала никого, кто был бы свободен от боли за наш мир.
Проблема в том, что мы живем в культуре, которая приучает нас к комфорту. Мы привыкли глотать таблетки, чтобы чувствовать себя уютно или «хорошо». Нас приучили принимать наставления: «продолжай улыбаться», «держи лицо», «будь общительным», и поэтому мы подавляем эти чувства. Мы начинаем подозревать, что с нами что-то не так, когда позволяем им всплыть в сознании; нам кажется, что мы, должно быть, больны или сошли с ума. Такие люди везде вокруг нас — и я хочу сказать вам, что в Пентагоне люди тоже испытывают эти чувства. Дети, которые боятся упоминать об этих чувствах, потому что не хотят, чтобы их родители чувствовали себя еще более бессильными. И родители, которые боятся признать эти чувства, потому что не хотят пугать своих детей. Люди, которые так сильно любят друг друга, что не хотят говорить об этих чувствах, чтобы их близкие не узнали, как им больно. Все это мы носим в себе.
Теперь о вопросе про действие — как перейти от этого к действию. Знаете, есть прекрасная... переход от отчаяния к действию... прекрасная строка из пьесы Т. С. Элиота «Вечеринка с коктейлями»: «Куда уйти из мира безумия? Куда-то по ту сторону отчаяния». Теперь послушайте: «куда-то по ту сторону отчаяния» не означает, что вы поворачиваетесь к нему спиной или убегаете; вы проходите прямо сквозь него. Потому что боль, которую мы все чувствуем за наш мир — это оборотная сторона нашей любви к нему. Это здоровая реакция; это признак того, что мы связаны, чувствительны и являемся живыми существами.
Все эти испытания, все те переживания, которые приводят нас сюда, — это переживания, выходящие за пределы (нас самих / нашего привычного понимания). Мы здесь не просто потому, что боимся собственной смерти — вы это знаете. Мы можем перейти к действию, если признаем эти чувства как свои.
И я видела бесчисленное количество раз, как люди — будь то бизнесмены, активисты за мир или даже офицеры в Пентагоне — когда они начинают признавать эти чувства, делиться ими и вместе уважать их, — оказываются способными перейти к действию, освободиться для него.
Это возвращение домой, это процесс интеграции, очень похожий на то, о чем говорил Рам Дас — о принятии (признании) в себе «Гааги».
